by myownsolaris

Девушка,прислала рассказ парня,

который воодушевился фотографией.

Минутка лирики.

****

Январские холодные ветра бушевали за окном холла. Морозы, как водится на юге, еще не ударили, не смотря на то, что уж и февраль почти наступил. Столь сильные, неумолимые налетали порой ветра, что чуть остановишь всю суету города, отстранишься от мимо проезжающих машин и можно услышать треск веток, от которого даже и кой-то страх нагоняет. Однако  если на дворе и шумел вой грозной природы, то самого нашего героя это никак не касалось. Его темную коморку, без окон, похожую более на бомбоубежище, редко тревожили звуки улицы. Запершись в четырех угнетающих, монолитных стенах, с единым выходом наружу — такой же темной, как и сама комната, дверью, в состоянии герою нашему привычному — меланхолии граничащей с отчаянием,  лениво переходил он от одной электронной страницы к другой, слегка потупившись, будто и дело ему до этого не было. Как вдруг выпрямивши свою по обыкновению сгорбленную на сломанном кресле спину, глаза его широко открылись и внимали представшую перед ним, прошу прощения за романтизм, но все же назову это поэзией. Да это никак иначе как поэзия в ее конечном, безупречном виде — девушка. Долго сидел он затаив дыхание, и хоть все окружающее, полное тоски и отчаяния, препятствовало такому ходу мыслей, в сознании молодого человека ясно явилась такая картина.

Виделся ему дом среди елей или деревьев можжевельника, где-то на окраине, в глуши, возможно, и не на юге более (герой наш, важно заметить, не был противником городов, но все же всегда отдавал предпочтенье тихим, безлюдным местам). Каменный, возможно слегка  и на холме, обросший вечно зеленым плющом, который и в холодные то, зимние времена все также зелено обвивает стены домов, протягивая свои побеги от кирпичика к кирпичику.  Немного отходя от редкого леса, если таковым его можно назвать, огражденный невысоким чугунным заборчиком стоял садик. В саду же, к всеобщему восхищению, могли расцвести, например зимние розы.  А в сторону слегка покрытого снежинкой садика, дабы в летние дни наслаждаться его красотою,, большие чуть не до полу окна, двери выхода на улицу были сделаны точно также под стекло, что придавало ощущение простора сидевшим там и в эту самую минуту молодым людям. Тусклый свет слабо освещал комнату  и даже порой вырывался наружу, поглядеть, быть может, на ту самую розу в садике. Однако темнота придавала комнате некую даже и таинственность, и была весьма к лицу помещению почти сверху донизу, где стекла того позволяли, оббитого под дуб. Что, надо заметить, изредка служило началом конфликта, потому как с «ее» мнения дуб придавал уж больно мрачный вид так  полюбившейся девушке гостевой. С его же стороны мрачность и дуб создавали атмосферу уединенности, одиночества, и редко приходящего в паре с одиночеством спокойствия. Потянувшись с зеленого громоздкого кресла, он слегка «притушил» свет, на одной из настенных ламп с весьма неприятным на его взгляд узором. «Вот было бы здорово будь вместо этих ламп свечи»- пронеслась в голове мысль. Небольшой резной столик, с ножками романского стиля и витиеватым узором на столешнице, из тех столиков, что годились лишь для чаепитий или кофе,  отделял его от такого же, второго, зеленого, громадного кресла. «Всего на расстоянии вытянутой руки, — подумал он, — так близко» . Резкий порыв, желание стремительно подняться, обхватит, обнять, поцеловать, или нежно гладить ее белые волосы, или погладить слегка холодную щеку тыльной стороной руки, провести огрубевшими пальцами… почувствовать! почувствовать ее хрупкие плечи, тонкую шею, которую, кажется, вот-вот чуть только неверное движение и расколешь на маленькие, хрустальные кусочки. Однако это было лишнее, нет, отнюдь, этого не надо. Достаточно было и того, как он поднимал раз в две-три строки глаза из-под книги и взирал, взирал… Жадно смотрел он, созерцал ее, будто каждый миг худеющее в зеленых просторах огромного кресла тельце. Проводил взглядом по тонким, вытянутым пальчикам грузом державших небольшую книгу;  по оголенным из под пледа плечам; по слегка сомкнутым в безмолвии розовеющим губам, изредка не слышно произносящих трудное слово. Наслаждался всем, каждой частичкой тела изящным носиком, изгибом тонкой дуги бровей, на все, на все! все в ней было прекрасно романтично и даже более — поэтично. ОН 4все ждал этого излюбленного ее  жеста — рефлекс отточенный до совершенства: как эта девушка, словно со страниц произведений Мережковского и Гумилева сбежавшая, сама того не замечая, в бессознательной грации, легким мановением руки убирает раз в две-три минуты опадающий на большие  выразительные глаза локон светлых волос. А бывало, встретится он с нею взглядом, заглянет в эти зеленые (зеленые вроде да?) опутывающие и сковывающие своею красотою глаза, и бежит уставиться в книгу, словно напроказничал где, будучи маленьким ребенком, а только она отведет глаза, снова уставится на нее, забыв и про Толстого в руках и про все на свете. Сидел наш молодой герой и думал, что все те россказни о счастьи, о том, что это-то единственное необходимое каждому — счастье, не ложь и не вымысел; его счастье здесь, сейчас и сидит подле него.

Но грянул гром и проник он даже6 в коморку молодого человека. Картина, так явно стоявшая перед глазами, канула в лету и ничто уже не возвратило бы того момента. Снова осунувшись, встал он  со своего кресла, с невероятной быстротой оделся, накинул старый, поношенный плащ и вышел на улицу. Мимо многих улиц прошел той ночью наш герой, и так хотелось расплакаться, сесть и расплакаться, но хоть слезы и стекали по его лицу, уверяю вас, это был все тот же неумолимый ветер.